Местная религиозная организация приход Богоявленского собора г. Кургана Курганской епархии Русской Православной Церкви (Московский Патриархат)

"Се бо отныне ублажат Мя вси роди"

(Лк. 1, 48)

Святитель Московский Филарет и… «мнения о православии».

Святитель Московский Филарет и… «мнения о православии».

В Москве рассказывают весьма характерный случай, имевший место с одним генералом и митрополитом Филаретом Дроздовым (+1867).

Генерал не всегда хорошо знал пределы своей власти и, случалось, вмешивался куда не следовало. На это иногда жаловались или пробо­вали дать ему сдачи собственными средствами, но, к общему огорче­нию, все это выходило малоуспеш­но. Генерал же от ряда таких бес­престанных удач делался смелее, и, наконец, нарвался на митрополита Филарета.

Довелось беспокойному генера­лу заглянуть в одну из приходских церквей столицы, где его превосхо­дительство вовсе не ждали и слу­жили попросту. Служение генералу страшно не понравилось, особенно со стороны нестройного пения.

Разумеется, это могло быть совер­шенной правдой. Генерал счел, что все это надо исправить, и описал в самом вежливом письме к митро­политу Филарету, которое и было послано по адресу без лишнего раз­думья. Отправляя такое послание, генерал, конечно, был как нельзя бо­лее доволен собою, потому что делал Владыке сообщение, которое того не могло не интересовать, так как каса­лось самых живых вопросов церков­ного благочиния.

Генерал, хорошо, быть может, раз­биравшийся в перипетиях светских отношений, совсем не учел тонко­сти и специфичности отношений церковно-государственных и не­примиримой щекотливости в этих вопросах того лица, к которому он обращался, и за то поплатился очень досадным для него уроком.

Митрополит Филарет, получив генеральское письмо, повел себя со­всем не так, как предполагал и не­верно рассчитывал автор. Указание на то, что где-то в подчиненной ему церкви не благочинно служат и не хорошо поют, задело Владыку; он усмотрел в этом дерзость. Вмеша­тельства в церковные дела он никог­да не терпел ни от кого. В его глазах это имело такой вид, как будто свет­ская власть начинает вмешиваться в церковное дело, для которого в Мо­скве не упразднена еще своя насто­ящая церковная власть, сосредото­ченная в крепко ее державших руках митрополита Филарета.

И вот Владыка, отложив письмо на угол стола, переслушал все другие поданные ему в этот день бумаги, а потом, отпуская секретаря, указал на генеральское послание и сказал своим бесстрастным и беззвучным голосом:

— Это положить в конверт… и надписать генерал-губернатору.

Секретарь спросил, как отпра­вить,— то есть при какого содержа­ния письме или бумаге? Но митропо­лит был недоволен этим расспросом и отвечал:

— Без всякой бумаги, послать просто.

Так и было послано.

Дело родилось и назревало в тиши, но вдруг и забурлило.

Генерал-губернатор, вскрыв по­данный ему конверт и достав оттуда генеральское письмо к митрополиту, стал искать в пакете какой-нибудь сопроводительной бумаги от само­го Владыки. Он имел все основания предполагать, что такая бумага не­пременно есть, но её, однако, не было. Тогда родилось другое, тоже весьма естественное предположе­ние, что сопроводительное пись­мо по недосмотру или иной какой оплошности секретаря, не положено в конверт и осталось где-нибудь в митрополичьей канцелярии.

Поэтому генерал-губернатор пометил на письме карандашом: «Справиться у секретаря, где сопро­водительная бумага».

Справка была сделана немедлен­но через одного из чиновников ге­нерал-губернаторской канцелярии. Но тот, побывав с пакетом у митро­поличьего секретаря, привез назад этот пакет без всякого восполнения и притом со странным ответом, что никакого сопроводительного пись­ма от митрополита не будет.

Опять доложили генерал-губерна­тору, и опять был отряжен ещё более старший по чину и званию посол с поручением, имевшим целью узнать: «Что его Высокопреосвященству угодно?» Но это новое посольство было не удачнее первого: не легко се­кретарь поддался просьбе спросить Владыку: «Что ему угодно?» через посылку упомянутого письма.

Филарет посмотрел на секретаря долгим, укоризненным взглядом и тихо молвил:

— Мне ничего не угодно.

Он был невозмутим и всем дово­лен. А в гражданской канцелярии генерал-губернатора от всего этого смущение только возрастало. Чи­новники находили невозможным удовлетвориться таким безмятеж­ным ответом и считали необходи­мым добиться ответа, — для чего всем довольный Владыка прислал это письмо и чего ему нужно? Делая те и иные соображения, они нашли, на­конец, что разъяснить обязан не кто иной, как сам генерал, который Бог знает зачем заварил всю эту кашу.

И, как это часто водится, прежде чем хваткий генерал успел дать хоть какие-то разъяснения, про сами об­стоятельства уже меньше говорили, чем про его вздорный нрав и его злобность, с которой он беспрестан­но надоедает то одному, то другому, то пятому и десятому. И всем уже становилось радостно и мило, что вот таки он нарвался. И с чем при­стал? «Не хорошо поют!» Да ты ре­гент, что ли,— тебе какое дело? Не нравится — выйди, не слушай, сту­пай к цыганам, там хорошо поют. А чего лезть, зачем надоедать?.. Ведь это не кто-нибудь, а сам митропо­лит. Вот и наскочил,— так тебе, со­рванцу, и надо! Чиновник, который и ведал это дело, сказал о нем: «На­шла коса на камень», и сделал такое обобщение, что быть за все в раздел­ке самому беспокойному генералу.

Так и случилось.

По утру, когда генерал по обык­новению предстал перед генерал-гу­бернатором, тот сразу сморщился и заговорил скороговоркой и в недо­вольном тоне:

— Очень рад Вас видеть… Вчера, почти только что Вы от меня уехали, я получил конверт от митрополита. Вот он: возьмите его, пожалуйста; он здесь прислал ко мне Ваше письмо, и кто его знает: зачем он его прислал? Я посылал узнавать, но ничего не узнали… Столкновение с ним всегда чрезвычайно неприятно… Кончите это, пожалуйста, как-нибудь сами.

Генерал сконфузился, и даже не на шутку, но подбодрился и, чтобы выдержать спокойный тон, спраши­вает:

— Что же… мне самому прикажете съездить?

— Как хотите… Да впрочем, я не знаю, как же иначе, лучше съездите.

— Хорошо, я сейчас съезжу и сейчас же заеду Вам доложить, если угодно.

— Пожалуйста…

— Да ведь это такие пустяки!

— Ну, однако… все-таки… по­жалуйста, кончите это дело и заезжайте.

Генерал поехал, но неудачно: вме­сто того чтобы получить возмож­ность успокоить начальника, он заехал с самым коротким, но непри­ятным ответом, что митрополит его не принял.

— Ну, вот видите!

— Да он, говорят, действительно болен.

— Положим, а все-таки неприят­но. Вы уж сделайте милость… по­стерегите… когда он выздоровеет.

— Непременно, непременно.

— Вы там… келейника попросите…

— Да… я уже все сделал и просил. (Вот он уже начал просить!)

— Но и сами… наведайтесь, когда он может.

— Я заеду, заеду.

Он два раза повторил свое «зае­ду», а довелось ему заехать несколь­ко раз, потому что Владыка все недомогал, а генерал-губернатор нервничал, что дело еще не разъяс­нено и не кончено.

Генералу это так надоело, что он говорил, будто уже «готов хоть пять молебнов у Иверской отпеть, лишь бы отвязаться от этого письма и от всей этой истории».

Под вечер одного дня дали гене­ралу с митрополичьего подворья весть, что Владыке лучше, а на дру­гой день, едва его превосходитель­ство собрался на подворье, как при­шло известие, что Филарет нынче утром совсем рано выехал на лето за город в Троице-Сергиеву Лавру и за­тем в Новый Иерусалим.

Крепкий, непокладистый человек был генерал, но это уже и его вымо­тало. Теперь хоть и не говори ни сло­ва, а отправляйся туда же вслед за ним. А примет ли еще он там?— это опять Бог весть. Скажут: устал с до­роги, отдохнуть нужно, беспокоить не смеем; или говеет, к причастию готовится; или с отцом наместником заняты… Да вообще конца нет отго­воркам. И это такому-то человеку, который и сам кипит и любит, чтобы вокруг него все кипело и прыгало!..

Положение глупое, и все из-за чистейших пустяков, и притом по правде, потому что служение он ви­дел нехорошее, пение безобразное и хотел обратить на это внимание.

Генерал давно уже был не рад, что он все это поднял: крепкий и круп­ный во всех своих неразборчивых поступках, он ослабел и обмелел от этой архиерейской гонки, которая между тем, еще пока и до объясне­ний не дошла, а уже внушала ему необходимость известной разбор­чивости. Даже ухарская бодрость его подалась и спесь поубавилась до того, что он стал панибратственно спрашивать людей малых: как они думают, что лучше — немедленно ли ему ехать вслед за Владыкой или подождать — пусть он отдохнет, начнет служить, и тогда… прямо к обедне, да от обедни под благосло­вение,— подделаться на чашку чаю и объясниться.

Мелкий чиновник, у которого нашлось ума и сообразительности больше, чем у крупного, сказал, что прямо от обедни генералу к митропо­литу являться нехорошо, во-первых потому, что его Высокопреосвящен­ство в такую пору будет уставшим, а во-вторых, что и дело-то требует свидания тихого и разговора с глаза на глаз, «чтобы если и колкость ка­кую выслушать, то, по крайней мере, не при публике».

Это было первое упоминание о колкости, но оно было принято без удивления и без спора. Очевидно, все иначе и думать не хотели, что без колкости дело обойтись не мо­жет. Вопрос мог быть только в том: какая?

— У него ведь это все применя­ется,— говорили советники,— что простецу, что ученому, что духовно­му, а что военному человеку… Осо­бенно с учеными строго; он вон ие­рея Беллюстина вызвал, посмотрел на него, да опять пешком в Калязин прогнал.

— Господи!.. это Бог знает что та­кое… И что за мысль попа пешком гонять!

— А-а, он ученый, статьи пишет.

— Да хоть бы и какие угодно ста­тьи писал, все же ведь он не скоро­ход или не пехотинец.

— А профессора Голубинского еще хуже: прямо по руке ударил; он к ученым лют.

— Ну, а к военным каков, а?

Собеседники плечами пожали и говорят:

— Про военных не знаем…

— Ведь не может же он меня за­ставить идти от Сергиевой Лавры пешком за покаяние — а? что? Пу­скай попов гоняет, а я не поп.

На самом же деле все это приводи­ло генерала в большую нервозность, и он, волнуясь, кипятился и попере­менно призывал то Бога, то беса, не зная, к кому плотнее пристать.

— Господи, что такое!.. Дьявол бы все это драл… С коронованной осо­бой, кажется, легче бы объясниться!

Но малый советник, до беседы с которым генерал не напрасно уни­зился, вывел его на хороший путь: он присоветовал генералу «сочинить» к владыке письмо и «поискательнее» просить его Высокопреосвященство дозволить представиться по нужному делу, «когда он прикажет». И при всех этих варварских фразах о сочинении, искательности и приказании особен­но настаивал, чтобы последняя фраза была употреблена в точности.

— А то иначе,— говорит,— он прошепчет секретарю: «Напиши, я готов выслушать», а когда и где — опять не доберетесь. Нет, уж лучше пусть «прикажет».

Генерал, в досаде, уже ни на чем не настаивал и готов был испросить себе и «приказание», но только «со­чинять» ему не хотелось.

— Сделайте милость,— говорит,— напишите, пожалуйста, как это по-вашему нужно, я все подпишу.

— Нет,— говорят,— тут нельзя «подписать», а надо своею рукою на­писать, или переписать, да еще почи­ще — хорошенько.

— Да у меня,— говорит,— почерк скверный.

— Надо постараться.

— Ах ты, Господи!.. ну да сочините мне, пожалуйста, я перепишу.

И он сдержал свое слово — пере­писал. Он взял черновик домой, и хотя вначале сильно его критиковал и называл «хамским», но дома пере­писал его сполна и очень хорошо: буквы были все аккуратно дописа­ны, строчки прямы, а внизу подпись со всяким почтением, покорною преданностью, поручением себя от­еческому вниманию и архипастыр­ским молитвам и просьбою о его Владычном благословении. Словом, сделано как подобает.

Письмо ради вернейшего полу­чения скорого ответа, было посла­но не по почте, а с нарочным. Ждут ответа. Ждет сам генерал, поминая то Бога, то дьявола. Ждут и его под­чиненные, которым казалось, что он им уже «плешь проел».

Посол возвратился на другие сут­ки. Ему довелось переночевать в Лав­ре, но зато он привез ясный ответ на словах, что его Высокопреосвящен­ство может принять генерала.

— Когда же?

— Когда угодно.

— Я поеду завтра.

Так и решено было ехать завтра.

Генерала проводили, и когда поезд отъехал, то, смеясь в кулак, проговорили:

— Напрасно ты, брат, перемены белья с собой не захватил.

Между тем, ко всеобщему удивле­нию, генерал возвратился в Москву раньше вечера и был очень жив, скор и весел. Он тотчас же поспешил успокоить генерал-губернатора, что они с митрополитом объяснились, и дело это теперь кончено.

— Я доказал ему, что я прав, и он согласился и просил Вам кланяться.

Тот был доволен, но подчиненные не верили, чтобы дело обошлось без вздрючки. Краткий рассказ: «Я до­казал ему, я прав, и он согласился», казался каким-то неподходящим. Выходило это как-то очень кратко и не имело никакого облика живой правды. Как он это доказывал, что поп дурно служил и дьячки нехоро­шо пели? Разве попа и дьячков туда тоже вызывали? Нет, этого не было и не могло быть, во-первых, потому, что это дало бы делу такой оборот, что митрополит все-таки придал какое-то значение письму генерала, а во-вторых, этого не могло быть просто потому, что Владыка не знал, когда прискачет к нему генерал со своим объяснением. Не мог же он содержать при себе упомянутого попа и дьячков на всякий случай, все эти дни. Да и все это было бы совсем не по-филаретовски. Нет, люди име­ли крепкое подозрение, что генерал митрополиту ничего не доказывал, а просто генерал вытерпел у него не­приятную минуту, но так как этим и кончилась вся эта долгая возня, то он и рад, и опять прыгает и носится.

Но как Владыка его вздрючил и как тот извивался? Это решено было узнать. А взялся за это некто близ­кий по своим связям с какою-то «профессурою», а та профессура знала еще кого-то, через которого доходили прямо до самого близко­го к митрополиту человека. И когда весь этот порядок был ловко и ухищ­ренно пройден, то результат превзо­шел все ожидания.

Вот верное сказание о том, как объяснялся генерал с митрополитом.

Владыка, вынудив генерала прие­хать в отдаленную обитель, был вни­мателен к его приезду и не заставил его ожидать. Пожаловал генерал, доложили митрополиту, он и вышел: не велик, худ, а из глаз, как казалось, «семь умов светит».

Разговор у них вышел недолгий, и все объяснение, которого генерал достиг с таким досадным трудом, вкратце свелся вот к чему:

— Чем позволите служить?— на­чал шепотом Владыка.

Генерал отвечал обстоятельно:

— Так и так, Ваше Высокопреосвя­щенство, я был случайно месяц тому назад в такой-то церкви и слышал служение… оно шло очень дурно, и даже, смею сказать, соблазнитель­но, особенно пение… даже совсем не православное. Я думал сделать Вам угодное — довести об этом до Ваше­го сведения, и написал Вам письмо.

— Помню.

— Вы изволили отослать это пись­мо для чего-то к генерал-губернато­ру, но ничего не изволили сказать, что Вам угодно, и мы в затруднении.

— О чем?

— Насчет этого письма, оно здесь со мною.

Генерал вынул свое письмо. Ми­трополит посмотрел на него и ска­зал:

— Позвольте!

Тот подал.

Филарет одним глазом перечиты­вал письмо, как будто он забыл его содержание, или только теперь хотел его усвоить, и, наконец, прогово­рил вслух следующие слова из этого письма:

— «Пение совершенно не православное».

— Уверяю Вас, Ваше Высокопре­освященство.

— А вы знаете православное пение?

— Как же, Владыка.

— Запойте же мне на восьмой глас: «Господи, воззвах к Тебе».

Генерал смешался.

— То есть… Ваше Высокопреосвя­щенство… Это чтобы я запел.

— Ну да… на восьмой глас.

— Я петь не умею.

— Не умеете. Да Вы, может быть, еще и гласов не знаете?

— Да, — я и гласов не знаю.

Владыка поднял голову и проговорил:

— А тоже мнения свои о пра­вославии подаете! Вот Вам Ваше письмо и прошу кланяться от меня генерал-губернатору.

С этим он слегка поклонился и вышел, а генерал, опять спрятав свое историческое письмо, поехал в Москву, и притом в очень хоро­шем расположении духа: как бы там ни было, а противная докука с этим письмом все-таки кончи­лась. А мысль заставить его, в его блестящем мундире, петь в митро­поличьем зале на восьмой глас «Го­споди, воззвах к Тебе, услыши мя», казалась ему до такой степени ори­гинальной и смешной, что он отво­рачивался к окну вагона и от души смеялся, представляя себе в уме, что бы это было, если бы эту умори­тельную штуку узнали друзья, зна­комые и особенно дамы? Это очень легко могло дойти до Петербурга, а там какой-нибудь анекдотист рас­скажет ради чьего-нибудь развлече­ния, и, шутя, сделает тебя «горохо­вым шутом восьмого класса»!

И он не раз говорил «спасибо» ми­трополиту за то, что при этом хоть никого не было.

Но, однако, как «нет тайны, кото­рая не сделалась бы явною», то неру­шимое слово Священного Писания и здесь оправдалось.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

один × четыре =

Внесите свой посильный вклад в развитие сайта о Югской иконе Божией Матери

0

Your Cart